Синие оконца

16.04.2017 21:35:22 (GMT+12)

Синие оконца

История – странная штука, иногда кажется, что ее и нет вовсе, а если и есть, то какие-то случаи, которые кинули в мешок и хорошенько встряхнули. И достаешь из этого мешка мешанину, почти как в лото: то «барабанные палочки», то «лебедя», или же «стульчики», «валенки», «дедушкиного соседа»…
Эти случаи совершенно безразличны одним, и, значит, канули для них в Лету, Оку или Обь; но другим – понятны и интересны настолько, что рассказывают о них детям-внукам-правнукам. В той самой последовательности, как из мешка достали – шиворот-навыворот. Что делать, придется и мне так же доставать-говорить.

х х х

Ветер скрипит железной калиткой ограды, забыли закрыть, да и Бог с ней, с калиткой. То, чего хотел, пока ехал и ехал из города: сесть на скамью и смотреть на широкий плоский холмик в клевере, слушать, как стрекочет сорока в огромной рябине за оградой. Бабушка рябину эту посадила, а теперь и сама возле нее неподалеку лежит. И дед, и бабушка, и прадед, и прабабка…

Достал фляжку, выпил, и удивился – на душе стало тихо и спокойно.
Все пространство, охваченное оградкой, нет, больше и дальше – все кладбище, – обжито и ухожено, и не только земля с холмиками, сам воздух пах свежим травяным, домашним. Точно, мы же в прятки играли, забегали и на кладбище, ничего не боялись, а чего бояться-то? Здесь ловко было притаиться, замереть за оградкой. Прятались, а потом когда самый ловкий кричал «тука-тука, длинная рука!» и всех застукалили, мы ходили и читали: «Рябинников Петр Федорович 1920-1942», «Белов Василий Иванович 1921-1942»… на нашем кладбище много бойцов лежит. Находились и знакомые, родные: тетка, что умерла молодой, дед Андрейки Боброва, наши, Обуховы…

Наполнил стаканчик всклень, поставил у памятника. Еще раз на рябину посмотрел – мать просила глянуть, что нужно поправить, не забыла и про рябину, не надо ли какие ветки спилить. Мать с отцом как уехали, так и живут в райцентре, в Лёшкино выбираются редко.

х х х

Еще было затемно, когда меня разбудил топор. Я вышел во двор. Никакой деревенской тишины, о которой с таким пиететом рассказывают дачники.
Лёшкино уже проснулось и громыхало. Голосили петухи, ржавым железом гагакали гуси, недовольно мычала корова, которую выгнали на поле в осеннюю мокрую траву, стучала под ветром дверь, должно быть, в сарае, а через дом разговаривал со своей собакой сосед Гриша.
А вот топор, сколько я ни прислушивался, молчал. Показалось? Вряд ли, ясно слышалось «чив-тяк», а это значит, бревно не рубили со всего плеча, – обтесывали.

Дед, когда я еще маленьким был, всегда так меня будил – стучал топором во дворе.
Родители мои работали в райцентре, и с понедельника до субботы я был на попечении бабушки и деда в Лёшкине. Раньше всех вставала бабушка, но она возилась на кухне тихо, а дед садился за стол, чай пил и довольно громко ворчал:
– Пусть встает! Чего спать?
– Малой ишшо!

Дед уходил во двор и принимался стучать топором.
Бабушка сердилась, выскакивала из дома и выговаривала ему, мол, разбудишь внука, а он руками разводил – топор стучит, разве горло ему заткнешь! А для Обуховых топор, как соловей поет…

Попробуй-ка, поспи в такой стук да дрюк, да лапоть, как называла все это представление бабушка, и к тому времени я уже на крыльце стоял, смотрел, как дед колет дерево: несколько ударов в торец бревна, и раздается треск.
– Пошло! – кивал дед.
Если же дерево попадалось кряжистое и сучковатое, то приходилось повозиться: наметив лезвием топора щель в торце, загнать в нее железный клин, и бить по нему, пока дерево не расколется.

А потом дед садился на бревна передохнуть и пенял мне, малому, что все на свете просплю, а ведь все уже проснулись и на нас смотрят.
– Кто смотрит?
– А вон! – показывал дед на небо.
В тот самый момент, когда он палец к небесам поднимал, там могло быть и пасмурно, и даже дождливо. Но еще и еще на небо глянь – и вдруг дождь замолчит, и синие-синие просветы покажутся. Такая в Лёшкине погода – как у всех, но с вывертом: дождь-снег частит, но солнце все равно проглянет, на нас, на земле, посмотреть в оконца – как мы там, чем занимаемся.

Бабушка слушала наш разговор, качала головой, мол, зачем внуку голову морочишь, и звала в дом, опекиши есть, только из печи.

х х х

Мне два-три года отроду, мы с дедом Матвеем в церковь идем. Только вышли из дома, где бабушка пироги затеяла. Мы с дедом к порогу – а она встрепенулась, руками замахала:
– Я вам напишу, кого за здравие, а кого за упокой!
– Говорила ж! За упокой Алену, Галину… – вспоминает дед.
А бабушка очки нашла, пишет на чистом уголке стола, руки у нее в муке, а когда целует меня у двери, пахнет от нее так хорошо и уютно, что никуда бы и не шел, сидел и смотрел, как она пирожки лепит…
До церкви недалеко, но она на холме, еще подняться нужно. Да и снежок выпал, а под ним – лед. Идти надо осторожно, мелкими шажками.
На полпути дед останавливается, объясняет, что надо передохнуть, пар выпустить. Потом берет меня за руку в вязаной варежке, и мы идем – пых-пых, как паровозик с вагончиком.

Успенская церковь почти рядом, но подниматься все круче и круче. И вдруг я отрываюсь от земли, и оказываюсь уже возле лица деда.
Дед несет меня на руках, идти ему тяжело, лоб в капельках пота, но еще пара шагов, еще и еще, – и мы входим в жаркое свечное тепло церкви.
Тихо и сладко поет невидимый хор, люди стоят, иногда крестятся и кланяются. А впереди стоит дядя с бородой и все время поет, поет, и голос у него такой громкий и почему-то грустный, что я плачу. Одна из бабушек, кто стоит рядом, цокает языком:
– Ишь ты, испугался!

– Отче наш, иже еси на небесах... – поет вместе со всеми дед.
В глубине церкви открывается дверь, выносят чашу, и все вокруг становятся на колени.

Таким я и запомнил первое причастие – свечное тепло, много людей вокруг, большая и глубокая чаша, из которой надо сделать глоток, большие глаза Боженькиной мамы и вкусная просфорка.

Вниз от церкви идти тоже тяжело, и дед не торопится, стоит, отдыхает, смотрит вокруг, потом мне подмигивает:
– Нам бы салазки сейчас, и с горки вниз! Пироги заждались, давай быстрее! А там, гляди, и мамка твоя с папкой приедут, за стол все сядем, Егорка ты, скатился с горки!
И опять берет меня на руки, и несет, уже сонного, и снятся мне иконы, и мама, и бабушка, и большая наша тарелка с пирожками, на которых солнце играет.

х х х

Я себе чая налил, вышел на крыльцо. Колодец открыт, ведра стоят – вода отстаивается. Вчера набрали воды, а чистить не стали – приехали-то затемно. Колодец обмелел, заилился, да и сруб подгнил, заменить надо, будет, чем заняться.

А пока можно сидеть на дедовом полушубке, ждать, когда жена с сыном проснутся. Давно не живу здесь, но это единственное место на земле, которое я ощущаю своей родиной, которое никто и никогда не отберет у меня. Лес, поле, село, небо, в котором открываются синие оконца и на нас, земных, смотрят, как мы и чем занимаемся, Успенская церковь на холме, река Волга, которая в наших местах только начинает силу набирать, дом Матвея Обухова, главного деда в моей жизни.
Наши, лёшкинцы, такие – уезжают, а потом приезжают. Приедут и Иван, и Андрейка, и Пашка Озорной, тот, что за девками подглядывал на речке.
История в Лёшкине не суетится, не прыгает в глаза. И можно ее называть, как хочешь, на свой вкус и понятие. Вера. Жизнь. Или бессмертие.

Ирина ОСНАЧ.

(Отрывок из моего рассказа «Синие оконца», весь рассказ – в литературно-краеведческом сборнике «Камчатка» за 2016 год)

«Полуостров Камчатка» — ежедневная деловая интернет-газета.

Выходит с 1 июня 2005 г.

Учредитель и издатель — Искандер ХАКИМОВ.

Адрес редакции: 683031, г. Петропавловск-Камчатский, проспект Карла Маркса, дом 29/1, офис 517.

Телефон: +7 (4152) 25-22-03, e-mail: poluostrov-k@mail.ru

Газета зарегистрирована Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций. Свидетельство о перерегистрации СМИ Эл № ФС 77-68241 от 27 декабря 2016 г.

Любое использование материалов без письменного разрешения редакции запрещено.

16+

Locations of visitors to this page